Что остается в сердце

      Комментарии к записи Что остается в сердце отключены

Что остается в сердце

Лазарь Городницкий, Ганновер, Германия
Краткое предисловие о Новоград-Волынском полвека назад
Мое послевоенное детство протекло в маленьком городе (тогда 30-40 тыс. населения) Новоград-Волынский Житомирской области, Украина. Иудеи, чье количество сравнительно не так давно уменьшилось более чем основательно, составляли тогда все же большой процент обитателей : в первом классе русской семилетней школы N 1, куда я поступил в 1947 г., нас выяснилось больше, чем украинцев и русских, совместно забранных. Все иудеи лишь возвратились из эвакуации, некоторых из них недавние ужасные события лишили рассудка.

По улицам города бродило много экзотических фигур: бывшая учительница, весьма хорошая Фира Исаковна, тихо распевавшая песни; взлохмаченный старьевщик Ратманский, также напевавший, лишь во целый голос, что-то собственного произведения: ХолостЯком я умру, но Паскудство не заберу! (под псевдонимом пряталась пожилая медсестра, отвергшая его притязания); неизменно раскачивашийся влево-вправо долговязый (2 метра!) ребёнок Абраша Школьник, вопреки фамилии в школе не обучавшийся… Очевидно, жили в городе и известные иудеи, гордость города: преподаватель-математик 5-й школы Маркман, врач-виртуоз Замощин, многие другие…
Воздухом тех лет, воздухом моего города на берегу красивейшей Случи, воняло на меня, в то время, когда я прочёл проникнутые ностальгией рассказы- миниатюры моего земляка Лазаря Городницкого. Мы с Лазарем не привычны. Но я замечательно знал, как практически все новоградцы, его старшего брата Изю, популярного в собственном городе не меньше, чем бабелевский Беня Крик в Одессе. Один из рассказиков Лазарь и посвятил старшему брату.

Хочется лишь напомнить, что Изя был виртуознейшим ударником в оркестре, игравшемся на всех похоронах и свадьбах… Так узнаваем дух легкого пренебрежения к законам, в то время, когда брата Изи офицер Советской армии призывает оказать помощь директору ресторана (да, того самого ресторана на улице Ленина, наоборот Городского сада!) — сдать вместо директора экзамен по математике. (Я и сам, будучи студентом- заочником филфака Ленинградского университета, не раздумывая писал за умеренное вознаграждение контрольные по латыни для студентов-фармацевтов — нужно же оказать помощь!) И без того узнаваема мама храбреца, бегущая накормить теплыми варениками сына с невесткой, припозднившихся с пляжа… Весьма советую прочесть эти прелестные рассказики.
Абрам Торпусман, Иерусалим
Иудейская МАМА
Я отдаю себе отчет в том, что любой человек имеет любимую маму, да и то, что я написал о собственной матери, относится к каждой…
Война у каждого человека моего возраста покинула снаружи шрамы и незаметные рубцы. Со мной она поступила и вовсе безжалостно: она исключила из моей памяти все, что со мной было до шести лет. Исходя из этого возможно заявить, что я появился шестилетним, под грохот германских бомб. С этого момента я не забываю собственную маму и не помню отца, как раз тогда ушедшего на фронт и уже не возвратившегося.

Шесть лет мне исполнилось в первой половине 40-ых годов двадцатого века.
В осеннюю пору того года я вижу собственную маму идущей босиком по пыльным дорогам Узбекистана, куда мы бежали от войны. Она поднималась весьма рано, засветло, в то время, когда ее два сына еще дремали, и уходила в город за двадцать километров, дабы что-то приобрести и тут, на месте, реализовать.
Вот я ее и вижу таковой, идущей по дороге среди полей хлопчатника, с мешком на плечах, сгорбленную от полуденного солнца и тяжести, утомившуюся от непосильной судьбы, поседевшую и испещренную морщинами в сорок лет и преображающуюся в весёлой ухмылке при виде собственных детей.
Я ЕМ МОРОЖЕНОЕ
1948 год. До этого, сколько себя не забываю, я не пробовал мороженого.
Моя мама трудится лоточницей, другими словами реализовывает с лотка различные продукты. Я у мамы грузчик и счетовод. в один раз мама отправляет меня на склад принести ящик конфет, и по дороге я нахожу 90 рублей. Мои понятия о достатке с годами, само собой разумеется, изменялись, и иногда подростковая фантазия заносила меня в этом смысле весьма на большом растоянии. Но я уже умел отличать фантазию от действительности, и шорох трех тридцатирублевок в моем кармане был так приятен. Я приношу деньги маме.

И вот моя мама дает 30 рублей мне и брату на мороженое.
Ах, люди! Как прекрасно мороженое с хлебом! Это не имеет значение, что в мороженом лед! Все равно это неописуемо вкусно!
Тогда я не осознавал, из-за чего моя мама так весело радуется а также заливается хохотом, глядя, как мы второпях проглатываем мороженое.
Были и у моей матери радостные 60 секунд…
В то время, когда СЫНА ИСКЛЮЧАЮТ ИЗ ШКОЛЫ
Как все дети, я был шаловлив, действительно, чуточку больше, чем другие. Чем это кончается — известно всем. Меня исключили из школы, но не окончательно, а лишь на 15 дней.

В качестве исключенного ученика я ни при каких обстоятельствах до того не был, и потому не знал, как об этом поведать маме. К себе я отправился кружным методом, и из многих вариантов моего объяснения с мамой выбрал два, в которых правды было так мало, что мне до сих пор стыдно. Удивленная моим ранним приходом мама задала вопрос меня: Снова кто-то из преподавателей заболел? И без того обыденно данный вопрос мамы, что я тут же забыл о всех подготовленных объяснениях и поведал всю правду, добавив, что ее вызывает директор школы.
В тот сутки, в то время, когда мама отправилась в школу, я не знал куда себя деть в прямом смысле слова. Я выбирал между утопиться с камнем на шее, провалиться через почву, стать невидимкой либо, наконец, сбежать из дома.
Но в то время, когда мама возвратилась, она не сказала ни слова, лишь взглянуть на меня, как будто бы задавая вопросы: Для чего же и ты меня старишь? Сейчас я уже был твердо уверен, что самое верное ответ — это провалиться через почву.
Само собой разумеется, со временем все проходит, но данный укоряющий взор мамы … он остался со мной, возможно, навечно.
Вот я и пологаю, что мамы могут говорить с сыновьями и без слов.
Из-за чего Я НЕ СТАЛ АСТРОНАВТОМ
Я незадолго до окончания школы. Военкомат вызывал будущих выпусников и предлагал армейские професии. Обучался я прекрасно и лишь этим могу растолковать, что военком внес предложение мне продолжить образование в летной Академии. Запомните, мы незадолго до практической космонавтики, — сообщил мне на прощание военком.
К себе я летел на крыльях, но кроме того этого маленького времени мне хватило, дабы разгулявшаяся фантазия уже подняла меня в космос. Она еще не успела улетучиться, и я на таком мажоре все поведал маме. Так ты желаешь летать? — капельки слез покатились по маминому лицу. Я не учел, что в окрестностях отечественного города базировались армейские летчики, и нередкие слухи о смерти то одного, то другого из них доходили до моей матери.

Прикрыв лицо рукой, она сидела у стола и плакала навзрыд.
Через пара дней меня опять позвал военком и внес предложение без объяснения вместо летной Академии пехотное училище, и я отказался.
Лет через пять по окончании произошедшего, уже студентом, я встретил бывшего военкома, и он поведал мне о беседе моей матери с ним. Ну и мать у тебя … тигрица, — закончил он собственный рассказ.
А я, зная собственную маму, стыдливо его задал вопрос: Она не плакала у вас? — Разве такие матери плачут? — с укоризной ответил он.
Вот с того времени я и пологаю, что иудейские мамы плачут лишь перед собственными сыновьями.
В то время, когда Юные ЛЮДИ ГОЛОДНЫ
Я получаю образование университете и женат. Летние каникулы, в то время, когда возможно приехать к маме и не знать никаких забот, и проводить целые дни на речке в компании школьных друзей, неизменно быстротечны. Но они все-таки имеют начало. Мама, как неизменно, встречает нас словами: Боже мой, вы же похожи на скелеты! И, уже обращаясь лишь ко мне: Если бы это заметил твой папа! Она размахивает руками, стараясь выразить ими бешенство моего отца.

А позже наступает теплое, ласкающее голубизной неба, утро, и ты, потягиваясь, освобождаешься от ночной истомы, поднимаешься и видишь: мама уже у плиты, и тебя встречают ее приветливые и хорошие глаза.
Хорошо покушав и захватив с собой громадную корзину с едой, мы отправляемся на речку. Время на речке пробегает незаметно, и без того же незаметно пустеет отечественная корзина. К себе начинаем двигаться голодными.
— Рухл, куда вы так бежите? — нежданно доносится до нас незнакомый голос с другого берега реки.
Рухл — так кличут мою маму.
— Ой, не рассказываете! Вы не видели моих детей? Как вам это нравится, весь день без еды!

Возможно, они на той стороне?
А я уже машу маме рукой и кричу: Мама! Мы тут!
И она терпеливо ожидает, пока мы на лодке переедем на другой берег, в этот самый момент же прямо на траве кормит нас. Мы уплетаем блины с вишневым компотом, а мама стоит и со стороны наблюдает на нас.
Как, какими словами смогу я передать данный мамин взор: хороший, любящий, нежный, гордый?!
МОЯ ДОЧЬ ВЫХОДИТ ЗАМУЖ
Не знаю, была ли кем-то измерена предрассудков и сила обычаев, внедрившихся в иудейские семьи? Проходят годы, десятилетия, а их остатки в том либо другом виде живут, и с ними приходится принимать во внимание.
Может ли дочь родителей-иудеев выйти замуж за русского? С шолом- алейхемовским Тевье меня разделяют около сотни лет: он собственную дочь, вышедшую замуж за украинца, вычеркнул из памяти, я — желание дочери одобрил. Но имеется же бабушка, родственники…
Я весьма переживал. Чего греха таить, кроме того опасался: какое количество слов приготовил я для собственной матери, дабы убедить, доказать, уговорить, в случае если пригодится.
И вот я с дочерью еду к маме…
Вечером планирует вся отечественная мишпуха: мама, мой брат с семьей, я с дочерью. Начинаю издали, запинаюсь, не знаю, как сказать главные слова, и, наконец, выпаливаю их сходу… Наступает тишина.

Какая ужасная, тревожная тишина может наступить кроме того среди родных людей! Как перед пропастью! И внезапно моя мама нормально говорит: Из-за чего мы решаем данный вопрос?

Это дело моей внучки! Если она выбрала себе жениха, мы должны лишь радоваться!
И я ощущаю, как по моему сердцу разливается тепло, даримое моей матерью, и сейчас я пойму, что пуповина между нами не порвана, хоть я и живу далеко от нее.
СЫНОВЬЯМ Не редкость БОЛЬНО
Принято вычислять, что сказка — это фантазия, небылица, выдумка. В действительности каждому человеку разрешена возможность побывать в сказке, где вместо хорошей феи либо хорошей волшебницы выступает ваша мама, которая из сына сделает принца, самого прекрасного и самого умного, пригрееет, в случае если ему холодно, накормит, в случае если ему голодно, защитит, в случае если ему что-то угрожает…
Любая книжная сказка имеет финиш радостный, любая жизненная сказка печальный: мамы умирают. Умирают мамы, а память о сказке остается, и идет сын на могилу матери, дабы еще и еще раз прочесть собственную сказку, где он был принцем, самым умным и самым прекрасным, и рядом была его хорошая волшебница — Мама.
В ТЕНИ СТАРШЕГО БРАТА
Быть младшим в семье приятно и, я бы кроме того сообщил, выгодно: самую малость больше тепла и ласки своих родителей, покровительство старшего брата, и жизнь твоя делается чуть ближе к сказке.
Родители назвали меня Яшей, говорят, дабы продолжить память о моем дедушке со стороны матери, на которого я некоторым образом похож. А вот мой старший брат Изя похож на маму, но имя взял в наследство от второго дедушки. Изя трудился парикмахером, и все в Новограде знали Изю-парикмахера, тысячи и тысячи отечественных жителей доверяли ему собственные головы, и все они по окончании Изиного колдовства оставались целыми, становились прекраснее, а кое-какие утверждали, что и умнее.

Мой брат был весьма популярен в городе, но не той крикливой популярностью, которая, как минутная любовница, сейчас кидается на шею, а на следующий день не подмечает тебя. Популярность моего брата возможно выяснить одним словом — почетная; она была какой-то малозаметной, не кидающейся в глаза, отличалась приветливостью и дружелюбием, покоилась на жёстком фундаменте и длилась без срывов кроме того по окончании его отъезда в Израиль. У меня, в то время парня, эта популярность вызывала лишь глухое раздражение: я не имел возможности сделать с Изей и нескольких шагов, дабы нас не остановил какой-нибудь встречный, дабы поприветствовать его и переброситься несколькими словами.
Многие в городе знали и меня, но не как Яшу, а как Изиного брата. Мне неоднократно при встречах приходилось схватывать на лету обрывки фраз прохожих, в которых я постоянно фигурировал как Изин брат. И, как я вычислял, не было таковой силы в природе, которая имела возможность бы стереть с лица земли это мое безымянное существование, разве что какое-нибудь сногсшибательное событие, где бы главным действующим лицом был не Изин брат, а Яша.
Я вернул себе имя, в то время, когда покинул данный город и уехал получать образование Ленинград. Со временем я опять к нему привык, оно стало обыденным, повседневным, я лишился эмоции ущемления, к которому с годами привык, и, в случае если быть правдивым до конца, мне его обычно не хватало.
Как-то, уже по окончании окончания университета, я приехал летом к родителям на побывку. Я обожал по утрам, в то время, когда роса уже сошла, но воздушное пространство сохраняет еще свежесть ночной прохлады, а жара еще далеко, прогуляться по центру города, посмотреть в муниципальный парк, высаженный по окончании войны учениками отечественной школы, и насладиться этим чистым, прозрачным и ласкающим воздухом либо посидеть на скамье, прислушиваясь к поздним птичьим переговорам и к шепоту листьев.
В это утро, как неизменно, я отправился на прогулку. Перед центральным входом в парк меня окликнул незнакомый мужчина в военной форме, в чине капитана, торопившийся ко мне от ресторана, пребывавшего наоборот, на другой стороне улицы.
— Здравствуйте! Мы Вас знаем, Вы — Изин брат. В зале ресторана начались приемные экзамены по математике у абитуриентов заочного торгового профтехучилища.

Экзамен обязан сдать и директор этого ресторана, но он не имеет возможности этого сделать. Исходя из этого мы Вас просим пойти на экзамен вместо него. Дополнительные объяснения мы Вам дадим в ресторане.
Все было такими неожиданным, что реагировал я лишь подсознанием, машинально. Маятником закачал отрицательно головой и начал бормотать что- то несуразное о школьной программе, о наказуемости и еще о чем-то.
— Понимаете, что я Вам сообщу, — в голосе капитана зазвучал тот кидающийся в глаза из-за уникальности местечковый выговор с полупевучими намёком и растянутыми словами на картавость, — Ваш брат Изя при таких условиях, не вспоминая, ринулся бы на помощь. И мы Вас молим о помощи, — он забрал меня за локоть и медлительно повел к ресторану.
В фойе ресторана находились человек десять мужчин, все разом говорили, в том месте некому было слушать, но, завидев капитана со мной, как по команде, замолчали и расступились. Капитан подвел меня к полноватому высокому мужчине.
— Это директор ресторана Теребиж. Запомните, сейчас Вы не Изин брат …, — он на мгновение замялся. — Простите, как Вас кличут? — Яша, — выдавил я из себя. — Запомните, сейчас вы не Яша, а Теребиж. Заберите эту ведомость и входите в зал, — он всунул мне в руку какой-то листок.
Сосредоточенный на грядущем мне опробовании, я не хорошо его слышал. Но он уже открыл дверь в зал и подтолкнул меня вовнутрь.
Перед эстрадой за столом с разложенными билетами сидела экзаменатор, слева и справа от нее две дамы подготовились к ответам.
— Фамилия? — задала вопрос экзаменатор. Но я не забывал лишь, что я не Яша. — Как Ваша фамилия? — уже нетерпеливо переспросила она. Но я не забывал лишь, что я не Изин брат.

Мне стоило лишь посмотреть в ведомость, дабы выйти из затруднительного положения, но я не додумался.
Спасение пришло из-за поясницы: кто-то открыл дверь в зал и четко, звучно сказал: Теребиж!
— Теребиж, — извиняюще сказал я и протянул листок с ведомостью. — Берите билет, — она жестом указала на билеты.
В то время, когда я за столиком прочёл билет, у меня потемнело в глазах: первым вопросом стояло подтверждение теоремы Виета, о которой я лишь не забывал, что еще в школе ее не знал.
Возможно, чувство опасности мобилизует человека, рождает дополнительную стимуляцию, напрягает память и ум.
Я скоро решил пример и задачу и начал пробовать самостоятельно отыскать подтверждение теоремы.
Примерно через час в ведомости Теребижа показалась четверка по математике.
В то время, когда я вышел из зала, на меня посыпался град рукопожатий, похлопываний, обниманий. Подлинный абитуриент лишился речи, лишь глаза его признательно и с восторгом наблюдали на меня. То тут, то в том месте слышалось: Вот что означает Изин брат…
И я ушел. Не помню уже, как дальше прошел данный сутки, но по вечерам я в большинстве случаев ходил гулять. Возвращаюсь с прогулки, мама протягивает мне конверт.
— Тут приходил сын Теребижа, директора ресторана. Пакет тебе от отца собственного принес. Я не выдержала, вскрыла: пять палок сервелата.

И вдобавок вот конверт.
Я вскрыл конверт: Простите, я от эйфории утратил голос. Громадное вам благодарю. Теребиж.

И лишь сейчас я увидел на конверте громадными буквами: ИЗИНОМУ БРАТУ.
Через пара дней я уехал, история со временем забылась. Я еще неоднократно приезжал в Новоград, но неизменно накоротко, на день-два. Родители мои погибли, позже уехал брат с семьей. Прошло еще не один год, и я опять приехал в данный город, но уже с замыслами недельного отдыха.

Как-то к вечеру отправился я в муниципальный парк: , послушать шум фонтана, взглянуть на прохожих. Уселся на скамью. Задумался. Внезапно слышу, кто-то ко мне обращается: — Простите, мужчина.

Вижу, Вы не местный. Что же Вас закинуло в отечественные края?
Старуха, как мне показалось, старая, сидела рядом со мной, приветливо радовалась и, не ожидая моего ответа, сказала. Она сказала продолжительно, я ее не перебивал и, если бы не наступившие сумерки, она бы еще долго испытывала мое терпение. не забываю среди поведанного ею и такую историю: Много лет тому назад в отечественном городе жил весьма гениальный мальчик.

Он еще молодым что-то в том месте такое доказал, что разрешило человеку взлететь в космос. У него было прекрасное древнеславянское имя: Изинбрат.
Вот я вам и говорю: Уезжая с отчизны, мы оставляем не только могилы.
ФРЕЙЛЭХС
Память о многих людях, видевшихся мне в жизни, не зафиксирована в книжных анналах. Она хранится в моем сердце и, перебродившая в полувеке событий, всплывает время от времени зримыми картинами прошлого.
В годы моего послевоенного детства иудеи отечественного небольшлго города громадных свадеб не игрались. О бракосочетаниях довольно часто выясняли по слухам, в считаные дни достигавших каждого обитателя.
Но сейчас все было в противном случае. Слух появился раньше события и понесся по городу: Вы уже слышали? Иоселе-шапочник женится.

А невеста из Киева… и, говорят, прекрасная. Нужно же такому шлимазлу дастся такое добро! Ожидается большое количество гостей!
Никто меня, само собой разумеется, на свадьбу не кликал. Но я не огорчался: в случае если свадьба выйдет во двор, как поговаривали, достаточно было около деревьев, крыш соседних зданий, чёрных, прикрытых кустами мест, откуда возможно было все замечать.
Свадьба выплыла из дома ближе к ночи белым облаком: от жары люди распарились и сняли кофты и свои пиджаки. Свет от подвесных белой одежды и электрических лампочек переместил темноту к задворкам.
И вот сейчас раздались звуки скрипки. Уже при первых тактах засветились лица людей, как при встрече чего-то близкого и дорогого. На мгновение провалился сквозь землю шум, люди весело переглядывались, подмигивая. А мелодия призывно кликала к перемещению, напрягая любой мускул. И прорвалось… Взявшись за руки, люди пошли по кругу, в ритм с мелодией, то ускоряя, то замедляя собственный движение. Какое-то необузданное природное начало восторжествовало во дворе и праздновало собственный появление.

А в лучах электрического фонаря стоял скрипач: лицо, тело, ноги — все было в движении, смычок проделывал в воздухе замысловатые фигуры и, ударяя по струнам, потоком выбрасывал звуки, пронизывающие кожу.
Потом я неоднократно, вспоминая это зрелище, пробовал отыскать ему паралель… и не имел возможности. Лишь в один раз, в американского фильме Моисей, я заметил на экране толпу древних иудеев, создавших себе ненадолго золотого тельца и необузданно праздновавших это событие. Создатели фильма точно имели представление о плясках черты оседлости.
А во дворе игралась скрипка… Мелодия вела круг, и слышен был топот ног, и мужские гортанные крики Лехаим! звучали в серебряной пыли, вставшей с почвы и уже хорошо насытившей воздушное пространство. И внезапно, как перемещение взбешенного коня, остановленного на полном ходу умелым наездником, все замерло… Провалился сквозь землю в ночи последний звук, танцующие остановились…

Все стали поздравлять друг друга, на глазах дам показались слезы, а музыкант робко стоял, вытирая пот с лица.
Все возвращалось на круги собственная…
Я не выдержал, вышел из-за куста и подошел к музыканту. — Моисей Аронович, как именуется эта мелодия? — Так это же Фрейлэхс, древняя иудейская плясовая. Ее постоянно играют, в то время, когда у людей имеется предлог радоваться.
Так в первый раз и окончательно в мое сознание вошел Фрейлэхс.
Я знал Моисея Ароновича, как знал его целый город. Он преподавал музыку и вел в городских школах хоровое пение. В то время в каждой школе был хор, в который Моисей Аронович отбирал будущих солистов. Любой ученик обязан был пройти диагностику на голос и слух. Так и я попал к нему.

По окончании бессчётных попыток повторить звуки, произносимые им, Моисей Аронович задал вопрос меня: — Ты под бомбежками бывал?
Я утвердительно кивнул головой. — Осознаёшь, так происходит. От страха у детей время от времени притупляется слух, но это проходит с возрастом. А голос у тебя хороший, будешь петь в хоре.
Довольно часто видел я его на улицах. Шел он неизменно торопливо, пара согнувшись по ходу перемещения, седая его шевелюра была в беспорядке, а заметив собственного ученика неизменно приветливо радовался.
Он прошел войну музыкантом. На войне за музыку также убивали, и Моисей Аронович был два раза ранен.
Мне еще и по сей день думается, что было у него женское сердце: с таковой добротой и лаской относился он к детям. И дети его дарили: обожали его музыку и слушали с восторгом.
Простой, скромный человек, давший людям теплоту и свою музыку собственного сердца.
… Маленький город на Волыни. Иудейское кладбище.

Тут, далеко от места простого захоронения отшельником лежит Моисей Аронович Фельдман. Что-то надломилось и оборвалось в душе этого человека, и из судьбы он ушел сам. И по иудейскому обычаю похоронили его раздельно от всех, не смотря на то, что при жизни он был со всеми, на виду у всех, и остался в сердцах собственных современников.
Людская память мала, и ожидает этого человека, подарившего мне Фрейлэхс, забвение, а я так не желаю этого.
Создатель о себе
Я, Городницкий Лазарь, появился в 1935 году в г. Новоград-Волынский на Украине. На протяжении войны папа погиб, я со старшим матерью и братом были в эвакуации. В первой половине 40-ых годов XX века возвратились на родину, где я в первой половине 50-ых годов XX века окончил школу. В том же году поступил в ленинградский университет связи им. проф.

Бонч- Бруевича, что закончил во второй половине 50-ых годов двадцатого века и был по распределению направлен на работу в Эстонию. В первой половине 90-ых годов двадцатого века эмигрировал в Германию и к настоящему времени живу в г. Ганновер с семьями и женой дочери и внуков. Издавался в русскоязычной прессе Эстонии, России, Израиля, Германии, Франции, США,- в большинстве случаев, очерки и рассказы.

Источник: Мы тут

Алена Карат — Боль остается в сердце


Интересные записи на сайте:

Подобранные по важим запросам, статьи по теме: