Прозорливый замятин

      Комментарии к записи Прозорливый замятин отключены

Прозорливый замятин

Д. Оруэлл и О. Хаксли стали его последователями
Олег Павлов
Русский автор Евгений Замятин стал родоначальником целого литературного направления во всемирной культуре — антиутопии, представление о которой дает простое перечисление имен: Набоков, Оруэлл, Брэдбери… У себя на родине он был свидетелем огромных, воистину тектонических публичных сдвигов, в то время, когда отдельная личность, будущее которой постоянно оставалась в центре внимания отечественной классики, прекратит быть самоценностью. В Российской Федерации, которую его современник скоро назовет кровью умытая, он столкнется с насилием, принуждением, огромным числом жертв, что не сможет не отразиться на его творчестве.
Он появился в первой половине 80-ых годов XIX века в Лебедяни. Папа был православным священником, мать — пианисткой. Лебедянь детства — заштатный город на берегу Дона с почти семью тысячами обитателей. В городе семь православных храмов, Троицкий монастырь и сто лавок.

Заводов — девять, главные из них — мыловаренный, два кожевенных и винокуренный.
Рос под роялем, — вспоминал автор. — Мать — хорошая музыкантша. Гоголя в четыре — уже просматривал. Детство — практически без товарищей: товарищи — книги. До сих пор не забываю дрожь от Неточки Незвановой Достоевского, от тургеневской Первой любви.

Это были — старшие и, пожалуй, ужасные; Гоголь — был втором. Еще в гимназии Евгений осознал, что ему легко дается словесность (он писал блестящие произведения), но совсем противится математика — математический язык казался весьма тяжёлым, а его изучение было мучительным. Тем неожиданней был выбор Замятиным кораблестроительного факультета политехнического университета.

Как позднее сам признавался, он сделал это, скорее, из упрямства, наперекор своим способностям и судьбе.
В столичном университете Евгений Замятин скоро примкнул к компании парней из социал-демократов и проникся большевистскими настроениями. Замятин стал постоянным участником митингов и демонстраций.
В 1905 году за большевистскую агитацию рабочих его арестовали. Выйти на свободу он смог благодаря стараниям матери. Освободившись, Евгений продолжил обучение в университете.
На протяжении революции 1905 года он прошел всю положенную шкалу опробований: арест, неотступные мысли о мешочке с порохом, покинутом на подоконнике (отыщут — виселица), одиночка на Шпалерной, нелегальное проживание в Санкт-Петербурге, а после этого в Гельсингфорсе, в Финляндии…
Об данной поре собственной жизни сам Замятин сообщит позднее: Революция была юной, огнеглазой любовницей, — и я был влюблен в Революцию….
… Санкт-Петербург начала века — Санкт-Петербург Комиссаржевской, Леонида Андреева, Витте, Плеве, рысаков в светло синий сетках, дребезжащих конок с империалами, студентов мундирно-шпажных и студентов в светло синий косоворотках. Я — студент- политехник косовороточной категории. В зимнее белое воскресенье на Невском — черно от медленных, чего-то выжидающих толп.

Дирижирует Невским думская каланча, с дирижера все не спускают глаз. И в то время, когда подан символ — один удар, час дня — на проспекте во все стороны тёмные человеческие брызги, куски Марсельезы, красных флагов, казаки, дворники, полицейские… И чем ближе к почти тысячу пятому — кипенье все лихорадочней, сходки все шумнее.

Летом — практика на фабриках, Российская Федерация, прибаутливые, радостные, третьеклассные вагоны, Севастополь, Нижний, Камские фабрики, Одесса, порт, оборванцы….
По окончании первой русской революции Евгений Замятин повстречал собственную Людмилу. Людмила Николаевна, очаровательная и по-русски общительная, стала не только верной спутницей Замятина, она была помощницей в его литературных трудах. Замятин постоянно давал ей на прочтение начальные наброски собственных исходников, прислушивался к ее точке зрения, что-то переписывал.

Окончательный текст она же печатала на пишущей машинке.
Окончив университет, Евгений Замятин трудится на родном кораблестроительном факультете учителем, увлекается инженерией. И начинает действительно заниматься литературой.
В 1911 году Замятина высылают из Санкт-Петербурга как нелегала. В Лахте появилась первая повесть Замятина Уездное. Ее высоко оценил Максим Горький, назвав вещью, написанной по-русски, с тоскою, с криком.

С этих самых пор критики начали отзываться о Замятине не как о новичке в литературе, лишь пробующем слова на вкус, а как о писателе, талантливом уловить эмоции и тончайшие настроения и перенести их на бумагу.
По окончании Уездного Замятин сблизился с группой издания Заветы — Ремизовым, Пришвиным…
Ремизов сказал о нем в конце судьбы: Замятин не болтун литературный и без разглагольствований: за 29 лет литературной работы осталось — под мышкой унесешь; но целый — свинчатка.
В Заветах была опубликована антивоенная повесть Замятина На куличках, привёдшая к большому общественному общественному. В следствии сам автор и редакция журнала были привлечены к суду.
Писателя сослали в Кемь, где он пробыл около двух лет. Лет пятнадцать спустя, вспоминая об этом случае, Замятин писал, не без иронии: С данной повестью вышла необычная вещь. По окончании ее напечатания раза два-три мне случалось встречать бывших дальневосточных офицеров, каковые уверяли меня, что знают живых людей, изображенных в повести, и что настоящие их фамилии — такие-то и такие-то, и что воздействие происходит там-то и там-то. А в это же время дальше Урала ни при каких обстоятельствах я не ездил, все эти живые люди жили лишь в моей фантазии…
Поездке на Север предшествовала амнистия 1915 года, по которой Замятину, наконец, разрешалось легально жить в столице. Но симптомы заболевания сердца, которая после этого сведет его в могилу — грудной жабы, — вынудили, по советы докторов, покинуть Санкт-Петербург. Замятин уезжает в Николаев, где сооружает землечерпалки.
Специальность морского инженера и летняя практика давали писателю возможность путешествовать. Замятин побывал в Севастополе, Нижнем Новгороде, Одессе, на Камских фабриках, плавал на пароходе в Константинополь, Смирну, Бейрут, Порт-Саид, Яффу, Александрию, Иерусалим. Совершая заграничное плавание в качестве практиканта на пароходе Российская Федерация, он делается свидетелем восстания матросов на Потемкине, впечатления от которого потом легли в базу рассказа Три дня.
В Англии юный инженер принимает участие в строительных работах ледокола Александр Невский, позднее переименованном в Ленин.
Замятин написал сатирическую повесть Островитяне, вдохновленный бытом британцев. Британские джентльмены жили по жёсткому расписанию: в определенные часы принимали пищу, дышали воздухом, занимались благотворительностью и т. д. А основное, автор не видит никаких преимуществ европейской цивилизации, хваленной доморощенными западниками, перед уездной Россией.
Замятин пишет об этом времени: До этого на Западе был лишь в Германии. Берлин показался конденсированным, 80 %-ным Петербургом. В Англии второе.

Тут — вначале железо, автомобили, чертежи: строил ледоколы в Глазго, Нью- Кастле, Сэндэрланде, Саус-Шилдсе… Немцы сыпали сверху бомбы с аэропланов и цеппелинов. Я писал Островитян. В то время, когда в газетах запестрели жирные буквы: Revolution in Russia, Abdication of Russian Tzar — в Англии стало невмочь, и в сентябре 17-го, на стареньком британском пароходишке (не жалко, в случае если потопят немцы) я возвратился в Россию.

Шли до Бергена продолжительно, часов пятьдесят, с потушенными огнями, в спасательных поясах, шлюпки наготове. На родине он сближается с Неприятным и участвует во всех культурных начинаниях, им предпринимаемых.
Настала ужасная, радостная зима 1917-1918 гг. В головах творческой интеллигенции всяческие выдумки глобального уровня — издать классиков всех всех народов и времён, объединить всех деятелей всех искусств, дать на театре всю историю всей земли…
Но Октябрь неспешно гасит веру живописца в революцию. Он не переходит в стан белогвардейцев, не эмигрирует из России, но он и не идет на работу к советской власти: Практическая техника заглохла и отломилась от меня, как желтый лист (из автобиографии Замятина).
Мир жив лишь еретиками. Отечественный знак веры — ересь… День назад был царь и были рабы, сейчас — нет царя, но остались рабы… Война империалистическая и война гражданская — обратили человека в материал для войны, в нумер, в цифру… Умирает человек.

Гордый homo erectus делается на четвереньки, обрастает шерстью и клыками, в человеке — побеждает зверь. Возвращается дикое средневековье, быстро падает сокровище людской судьбе… Запрещено больше молчать, — пишет он на протяжении Гражданской войны.
В первой половине 20-ых годов двадцатого века его упрочнениями было создано объединение писателей Серапионовы братья, куда вошли Зощенко, Тихонов, Каверин и другие. Юные мастера обучались у него особенному вниманию к построению сюжета, выверенности каждой фразы, образной ясности языка.
Исследователь Замятина Н.Н. Комлик пишет: Подробно обрисованные живописцем бессчётные столы крестьянско-мещанской России, на которых в изобилии расставлены шаньги, заспенники, овыдники, студни, щи, сомовина, в противном случае сазан соленый, кишки, жаренные с гречневой кашей, требуха с хреном, соленые арбузы, да яблоки, да мало ли в том месте еще что — это не просто экзотические подробности ее быта, но часть национального космоса, метатекст, в котором прочитываются бытийные воззрения народа, его национальные традиции, менталитет. Через обеденное, торжественное застолье, сопровождающее православный календарь, по которому живут замятинские храбрецы, просвечивает мифологическая, сказочная Русь, открытая на рубеже столетий и воплощенная в живописи таких живописцев, как Васнецов, Билибин, Нестеров.
Замятин перевоплотил петроградский Дом искусств в собственного рода литературную академию. Орнаментальный стиль Е. Замятина повлиял на многих прозаиков, к тому же он много раз выступал против литературного раболепства, заслужив репутацию мятежника, внутреннего эмигранта.
самоё значительное произведение Замятина — роман-антиутопия Мы. Он был написан сейчас Гражданской войны и, вобрав в себя литературные традиции английской литературы и русской, оказал сильное действие на будущих авторов великих антиутопий Джорджа Оруэлла и Олдоса Хаксли.
В назидательной беседе со взбунтовавшимся строителем Интеграла (у которого будет после этого вырезана фантазия) — через тысячелетия — Покровитель говорит о том же, о счастье, насильственно привитом человечеству.
Одним из основных вопросов, тревоживших писателя, делается вопрос о насилии. В неизбежной жестокости классовой борьбы Замятин видит жестокость неоправданную, осуждает Гражданскую войну как братоубийственную.
Его личные взоры на сущность революции отразились в программной статье О литературе, революции, прочем начала и энтропии 20-х годов, в которой революции социальной, как частному проявлению, он противопоставляет революцию космическую, универсальную, призванную противостоять всякому застою, догматизации отысканной истины.
Мрачное зрелище общего одичания, развернутое перед читателем в последней главе романа, так знакомо и без того близко нам. В этих людях, все собственные силы тратящих на первобытную борьбу с холодом и голодом, мы определим себя; в этих развалинах мы определим Россию. И лишь одно может и должно дать нам силу жить дальше: камни от развалин так похожи на камни, приготовленные для какого-либо нового, возможно, огромного и яркого строения, — пишет автор в разгар Гражданской войны.
Замятин утверждал, что жизнь и человеческую жизнь всего человечества запрещено искусственно перестраивать по чертежам и программам, по причине того, что в человеке, не считая его материально-потребностей и физических свойств, имеется еще иррациональное начало, не поддающееся ни правильной дозировке, ни правильному учету.
В первой половине 20-ых годов двадцатого века издательство З. Гржебина в Берлине предложило Замятину издать собрание сочинений в 4-х томах. За предел были отправлены ветхие и новые произведения писателя, а также роман Мы. Разорившийся издатель успел выпустить только один том, куда вошли повести и рассказы.

Роман Мы без согласия автора был переведен на английский и издан в Нью-Йорке в первой половине 20-ых годов XX века.
В СССР в тот же час последовали обвинения. Резкая критика в адрес романа стала причиной тому, что по окончании 1929 года Евгения Замятина в Советском Альянсе больше не печатали.
А в первой половине 30-ых годов двадцатого века все его произведения оказываются в стране под запретом, почему автор решается уехать. Он выходит из Альянса писателей и письменно требует И. Сталина дать ему покинуть СССР.
В ноябре 1931 года Замятин перебирается в Ригу, оттуда — в Берлин. Конечной точкой его путешествия стал Париж, где он обосновался в феврале 1932 года, сохранив коммунистический паспорт.
В Париже Замятин пишет статьи для местных газет, рассказы, сценарии для фильмов.
Он весьма тосковал по родным краям. … Если бы в 1917 г. не возвратился из Англии, если бы все эти долгие годы не прожил вместе с Россией — больше бы не имел возможности писать, — сообщит Замятин.
К сожалению, еще раз заметить отчизну ему не довелось. Во второй половине 30-ых годов XX века 10 марта автор умер от стенокардии. Его похоронили на кладбище в Тье, в Париже, где в большинстве случаев хоронили бедных русских эмигрантов.
Евгений Иванович Замятин вошел в русскую культуру не только как автор, но и как красивый критик, создавший собственную филологическую концепцию.
Дж. Оруэлл напишет о нем: В полной мере возможно, что Замятин вовсе не думал избрать коммунистический режим глобальной мишенью собственной сатиры. Цель Замятина не изобразить конкретную страну, а продемонстрировать, чем угрожает машинная цивилизация.
Но то ли время слепило себя с творения Замятина, то ли создатель уловил невесомые информационные флюиды, тогда еще эфирно колышущиеся между настоящим и будущим, но ему удалось с очень способной прозорливостью уловить будущее, утешая и предостерегая в один момент.
Будет время, — сказал автор, — оно придет обязательно, — в то время, когда человечество достигнет известного предела в развитии техники, время, в то время, когда человечество освободится от труда, потому что за человека начнёт работать побежденная природа, переконструированная в автомобили, в дрессированную энергию. Все преграды будут устранены, на земле и в пространстве, все неосуществимое станет вероятным.

Тогда человечество освободится от собственного векового проклятия — труда, нужного для противодействия природе , и возвратится к свободному труду, к труду-удовольствию. Мастерство лишь еще рождается, не обращая внимания на существование Фидия и Праксителя, Леонардо да Микеланджело и Винчи, на Шекспира и на Достоевского, на Гете и на Пушкина. Мастерство отечественной эры — только предтеча, только не сильный предисловие к мастерству.

Настоящее мастерство придет в эру великого отдыха, в то время, когда природа будет совсем побеждена человеком.
В Российской Федерации роман Мы был в первый раз опубликован спустя пара десятилетий по окончании его написания…
Специально для Столетия
Статья опубликована в рамках социально значимого проекта Революция и Россия. 1917 — 2017 с применением средств национальной помощи, выделенных в качестве гранта в соответствии с распоряжением Президента РФ от 08.12 N 96/68-3 и на основании конкурса, совершённого Общероссийской публичной организацией Российский альянс ректоров.

Источник: Столетие.ru

Храм в честь Всех святых


Интересные записи на сайте:

Подобранные по важим запросам, статьи по теме: